23.

Бодрийяр в шоколадном зефире

Все мы пробовали шоколадный зефир.
— Это ложь, я никогда не пробовала шоколадный зефир.
— Всем известно, как выглядит зефир в шоколаде.
— Мама, а что такое зефир в шоколаде?
— Я так не могу. Мое выступление сорвано
(из несуществующей пьесы про зефир в шоколаде)

Книга Жана Бодрийяра «Симуляции и Симулякры» была издана в 1981 году. Во время мирового кризиса, рецессии экономики. На волне переосмысления итогов великой войны, «красного мая». Там, когда на перекрестке Бернауэр и Акерштрассе еще стояла Берлинская стена, но в капиталистической Франции избрали социалиста Миттерана[1]. Книга издана во время, похожее на то, что мы проживаем сегодня. «Симуляции…» — это предчувствие, когда магнитуда едва составляет 1 балл. Наши дни — все 11 баллов. Написанная 40 лет назад, книга раскрывает наше ближайшее будущее.

Бодрийяр положил в карман пакетик с шоколадным зефиром, расплатился и зашагал по улице Ваван в сторону Люксембургского сада. Улетая мыслями в свою работу. Итак, структура языкового знака, введенная почти сто лет назад де Соссюром, все еще колыхала философию, культурологию, социологию и, да, психоанализ. Речь шла о структуре «означающее-означаемое»: двух сторонах одной языковой поверхности. Две стороны одной поверхности. Бодрийяр поморщился и смахнул с пальто мелкие крошки. Слишком очевидное вызывало у него раздражение. Или же, подумал он, возьмем сравнительно недавно открытую парадигму Хомского[2]: языка как чего-то целостного. Жан Бодрийяр не был геометром, но ему нравились наглядные образы, — речь отныне шла об односторонней языковой поверхности. Такой как лента Мебиуса, например. Его пальцы задергались в нетерпении, достали из кармана две купюры по двадцать франков и скотч. Склеив купюры торцами, Жан аккуратно закрутил получившуюся полоску вокруг оси и склеил изнанку одной стороны с внутренней частью другой. Вышло нечто забавное. Ну вот, совсем другое дело! По-детски радуясь, Жан Бодрийяр достал из пакетика кусочек зефира в шоколаде и положил себе в рот.

Вам никогда не казалось, что все вокруг нереально? Опустим недавнюю конференцию с Илоном Маском[3], этой шизофреничной надеждой современных технократов, или фильм Матрица, создание братьев-сестер Вачовски, — ставить под сомнение реальность всегда было прерогативой сумасшествия. Вам никогда не казалось? Не хотелось проверить, реален ли мир в котором мы живем, или все вокруг вымысел? Даже не копия. Копия копии. Симуляция симуляции.

Мир, в котором мы жили до 20 века, проверить было просто. Сам проверяющий был иным. В те бесконечно далекие от нас времена, сто пятьдесят лет назад, человек и его окружение калибровались одной фигурой — королем. Король стоял во главе иерархии. Над ним был только Бог. Дьёдонне́ очерчивал границы бытия, определял сознание подданных, то есть остальных. Служил гарантом социальных связей. В точности, как золотовалютный запас служил гарантом объема денежной массы. Речь шла о фрейдовском Отце орды[4]. Наличие короля определяло существование общественного порядка, правил поведения. Однако сам Отец никаким правилам не подчинялся. Их было некому установить. Жизнь короля была проклята, обременена тяжелой ношей — вседозволенностью. Может показаться странным, но королям никто не завидовал. Их за всю историю и было не так уж много. О том, чтобы менять Отца раз в четыре года, да еще после праймериз, речи никогда не шло. Это был простой мир. Театр, в котором люди рождались с биркой на ноге и путешествовали с ней до самой могилы. Наш современный мир, 21-го века, знает, что Отец не обязателен.

Сегодня любой гражданин Европы может жить по-королевски. То есть быть хозяином своей судьбы. Любой гражданин — сам себе король. Среднестатистический король среди миллионов таких же королей. Человек, еще недавно пронумерованный своим сценарием по рождению, может менять роль. И то, что вчера казалось незыблемой реальностью, сегодня превращается в тусклые декорации. «Люди больше не интересуются друг другом, но для этого есть различные общества и клубы. Они больше не соприкасаются друг с другом, но существует контактотерапия. Они больше не ходят, но занимаются оздоровительным бегом и т.д. Всюду восстанавливают утраченные способности, или деградирующие тела, или потерянную коммуникабельность, или утраченный вкус к еде». Жить по-королевски тяжело. Исполняется любой каприз. Воображаемое воплощается в реальности — это с одной стороны. Но есть другая сторона, — Жан покрутил в своих руках модель ленты Мебиуса,— реальность перетекает в воображаемое. Граница между реальностью и воображаемым стирается. Ее приходится устанавливать искусственно. «Диснейленд представляют как воображаемое, чтобы заставить нас поверить, что все остальное является реальным, тогда как весь Лос-Анджелес и Америка, которые окружают его, уже более не реальны, а принадлежат к порядку гиперреального и симуляции. Речь идет уже не о ложной репрезентации реального (идеологии), а о том, чтобы скрыть, что реальное перестало быть реальным, и таким образом спасти принцип реальности».

Если двигаться за мыслью Бодрийяра со скоростью глазного яблока, можно не успеть. Все нереально — это он хочет сказать? Однако Жан гораздо прозорливее. Он достает шоколадный зефир и сдавливает его в руке, шоколад трескается. Спасти принцип реальности — вот так гораздо лучше. Все, что он видит вокруг, призывает спасать принцип. Однако если нужно спасать не вещь, а принцип вещи, значит саму вещь уже не спасти. На смену вещи приходит симулякр — копия без оригинала. Сперва в качестве забавной игры — копирования атрибутов реальности. Затем через копирование копий атрибутов. Так постепенно, шаг за шагом, угасала связь с реальностью. И мы ее потеряли. Безвозвратно. Можно вернуться назад. Найти тот момент, когда вещь еще существовала. Но любая попытка восстановить момент отрыва, симулировать его, приводит лишь к тому, что мы симулируем некую симуляцию. «Кино плагиаторствует у самого себя, вновь и вновь самокопируется, переснимает свою классику, реактивирует свои мифы, переснимает немое кино таким образом, что оно становится более совершенным, нежели оригинал, и т.д.: все это закономерно, кино заворожено самим собой как утраченным объектом, в точности так, как оно (и мы тоже) заворожено реальным как исчезнувшим референтом». Копия копирует копию. В одном из своих Семинаров психоаналитик и психиатр Жак Лакан[5] говорит, что любая речь человека апеллирует к истине. Парадокс. Апеллировать к истине в мире симулякров не так то просто. Все это фрустрирует.

Хотя собственно, что в этом такого. Да, человек растерян, когда реальность просвечивает выдумкой. Однако мы прекрасно знаем способ борьбы с фрустрацией — достаточно именовать ее. То, например, с чем мы сталкиваемся можно назвать кризисом. И этого именования должно быть достаточно. Кризис же настоящий: вот он налицо, перед нами. Но, и тут Жан снимает свои знаменитые очки, смотрит на них, словно на диковинный предмет, но и кризис является симулякром. То, о чем ежедневно сообщают первый канал, ОРТ-НТВ, Блумберг и СиЭнЭн, — всего лишь инсценировка. Имитация того, что должно зваться «кризисом». «Единственное оружие власти, ее единственная стратегия против … вероломства состоит в том, чтобы снова инъецировать повсюду реальное и референтное, в том, чтобы убедить нас в реальности социального, в важности экономики и целесообразности производства. Для этого власть использует преимущественно дискурс кризиса». Этой имитации, конечно, мало. И там, где слова «кризис» недостаточно, бремя реальности берет на себя терроризм.

Последние годы переполнены терактами. «Терроризм — это всегда терроризм реального». Терроризм — наглядный пример того, как сложно человеку дается потеря смысла. Он возвращает миру переполненному воображением измерение истинности. Терроризм — удел тех людей, которые хотят оставить смысл в своей жизни. Не зря модель мира террориста проста. Он — «верный». По иронии, возвращая смысл себе, он как раз и делает, что отбирает смысл у остальных. Возвращает остальных людей в реальный мир. Для «неверных» теракт — это напоминание о чем-то настоящем. Момент, когда туман рассеивается и обнажается реальность. Эккаунт в социальных сетях не защищает от смерти при теракте. Выдумка исчезает.

Пиар, СМИ, ядерное оружие, государство, голограммы, гипермаркеты — слова, за которыми ничего нет. Пустышки. Принято думать, что с помощью этих слов, корпорации создают иллюзию, на которую покупаются потребители. Однако даже в иллюзорности им отказано. «К тому же порядку, что и невозможность отыскать абсолютный уровень реального, принадлежит невозможность инсценировать иллюзию. Иллюзия больше невозможна, потому что больше невозможна реальность. Перед нами возникает вся политическая проблема имитации, гиперсимуляции или агрессивной симуляции». Человек общается симулякрами. Не удивительно, что дискурс Жана Бодрийяра просто напичкан новоязом: апотропия, имплозия, инъективный, симулякры и т.д. Эти слова нужны взамен истлевших. Взамен тех, которые в любой комбинации никакого смысла уже не несут. «Там, где, как мы полагаем, информация производит смысл, происходит обратное». Реальное ускользает, новые слова призваны ухватить его в последний момент. В такой вере в слова есть что-то поистине романтическое.

Жан отодвинул стул, встал, прокрутил барабан печатной машинки и вынул листы своей новой книги. Перечитав последнюю страницу заново, он вычеркнул ручкой абзац после фразы «и вот где начинается соблазн». Затем подошел к окну. Со стороны могло показаться, он любуется закатом над Парижем, но это было не совсем так. Жан смотрел то на город, то на страницу в своей руке. Словно выбирая. Когда вдруг его взгляд приковала рекламная листовка на тротуаре. Грязная и оборванная, она демонстрировала веселого жрущего человека. Реклама шоколадного зефира. Словно увидев то, что ждал, Жан поспешил к телефону. Он звонил своему редактору.

[1] https://fr.wikipedia.org/wiki/François_Mitterrand
[2] https://ru.wikipedia.org/wiki/Универсальная_грамматика
[3] https://www.youtube.com/watch?v=2KK_kzrJPS8
[4] Глава 10. Масса и первобытная Орда. «Массовая психология и анализ человеческого “Я”»
[5] Жак Лакана. 11 Семинар. Страница 144

Рассказать друзьям Share on Facebook
Facebook
Share on VK
VK
Tweet about this on Twitter
Twitter

Еще рассказы