21.

По стеклу барабанил дождь. Миллиарды капель. Стекло дребезжало шумно, словно грудная клетка, по которой моросило сердце. Невысокий человек в красном колпаке стоял на круглой площадке. Прожекторы светили ему в лицо. Человек был ослеплен. Напротив него, в тени, в мягком кресле сидел мужчина. Их окружали зрительские кресла, все были заполнены.
— Зачем вам это? — мужчина в кресле выговаривал слова тихо и медленно, он обладал очень мягким голосом, — вы уважаемый человек, интеллигентный, можно сказать философ.
Человек в красном колпаке не отвечал, не мог ответить, поток световых фотонов застилал ему рот.
— Уберите, — мягко приказал мужчина в кресле. Свет прожекторов мгновенно отпрянул, так что человек в красном колпаке потерял равновесие и едва удержался на ногах, — зачем вам это, Галилео?
— Она плоская, — невпопад ответил человек и тряхнул головой так, что конец колпака попал ему в глаз. Очень нелепо. В зале хохотнули.
— Тишина, — мягко приказал мужчина в кресле, — вы видите, им смешно. Любой пятиклассник знает, что она вертится, точнее «и все-таки она вертится». А вы, ученый с мировым именем, да ладно бы только с именем, с миллиардной аудиторией в социальных сетях, несете эту чушь.
— Она плоская.
— Плоская? Плоская, — мягко взглянул мужчина в кресле, облизнул губы, — а впрочем, верно. Хотите сходить с ума — пожалуйста. Ложитесь в палату: отдохнете, подумаете. А иначе, по закону вы преступник. Конечно, без умысла, у коллег есть мнение, что вас использовали, лично я уверен в вашей невиновности, потому и предлагаю подписать бумагу, — он указал на листок.

Эту бумагу Галилео видел ранее. Эта бумага уже стоила ему ребра. Если все так просто, почему они не подпишут ее сами. За него. Почему не подделают подпись, почему не отрубят ему руку и не тиснут, что им требуется.
— Ваши расчеты, понимаете, они наивны. Нельзя же в самом деле отрицать реальность. Взгляните, вы увидите, что земля круглая. Будь она плоская, мы бы видели край и прочее. Да и на чем она стоит, на китах и черепахе? Факты, Галилео. А факты это что? Это промышленность, это товары, это деньги, это жизнь людей в конце концов!
— Она не вертится. Она стоит, просто мы не видим, наши глаза воспринимают лишь трехмерное пространство, они слишком…
— Хватит, — мягко приказал мужчина в кресле, — Галилео, мы дали вам шанс. Я не злой человек. Честно признаюсь, вы мне симпатичны, а вертится она или нет, кого это волнует. Я даже соглашусь, что плоскость как-то привычнее, а то шар в пустоте, да еще и вращается — это уж слишком. Плоскость для настоящих мужиков, — мягко подмигнул мужчина в кресле, однако Галилео не успел вспомнить, как на это принято отвечать.
— В общем, это ваше личное дело. Хотите верьте, хотите нет. Но официально придется заявить отречение. К сожалению. Видите ли, реальность, она зиждется на вещах: заводы, дома, государства в конце концов, — мягко улыбнулся мужчина в кресле; по залу прошел смешок, — вы же предлагаете слова, которые совершенно пусты. Вместо реальных вещей вы предлагаете пустые слова. «Она плоская». Мало ли что плоское, может быть у вас комплекс по поводу груди вашей супруги…, — мягко атаковал мужчина в кресле; зал взорвался от хохота.
— … Вольно или невольно, вы хотите разрушить фабрики и заводы набором слов, вот этих каракуль.
Человек в кресле ткнул пальцем в листы на полу. На листах, сплошь исписанных карандашом и ручкой, виднелись капли крови и высохшей соли. Часть листов пахла мочей. Галилео дернулся, ему было страшно, от пыток у него до сих пор ломило тело:
— Вы не понимаете. Все узнают рано или поздно. Она плоская. Это сложно принять. Но это не пустые слова.
— Люди не готовы к вашим словам. Вы хотите добра, что ж опишите проект, мы потихоньку выделим под него финансирование, с каждого проданного барреля, а вы пока займетесь своим делом. Вы же не революционер, по природе, не один из этих сумасшедших фанатиков: прекратите добычу, отмените космические полеты, перережьте провода. Вы правда предлагаете оставить без работы миллионы? Но даже не это главное, вы опровергаете основу мира, вы отрицаете науку, согласно вашим подсчетам, ядерный взрыв не ведет к концу цивилизации, вы хоть понимаете чему вы развязываете руки? Но даже не это главное. Вы предлагаете детский лепет взамен. Отношения, чувства. У вас дважды два — пять.
— Наука мертва. Она не интегрирует даже любовь, она не интегрирует ничего из психики человека.

— А вы значит думаете все просто: человек любит – летают корабли, дважды два четыре, а не любит – дважды два то ли пять, то ли один, и законы гравитации не те, что раньше, так что ли? Вы хоть понимаете, что вы делаете! Отбираете стабильность, оставляя ничто, хаос, нищету, катастрофу, только потому, что вам хочется сказать пару слов, Галилео? Галилео? Галилео, — мягко позвал мужчина в кресле. Его голос словно пробивался сквозь пелену сна.
— Да?
— Галилео, скажите, зачем мы здесь?
— Зачем?
— Да, зачем? Вы пригласили, мы пришли. Вы думаете, мне нечем заняться, или вот этим господам, — мягко обвел рукой зал мужчина в кресле, — мы здесь потому, что получили ваше приглашение. Вы хотите изменить мир и мы здесь, тот мир, который вы хотите изменить.
— Но он такой. Я просто… Я не могу.
— Это верно. Не можете. Вы твердолобый. Идете до конца. Я вас прекрасно понимаю. Галилео и его слова — синонимы. Вы будете жить вечно и больше никогда. А теперь прошу вас возьмите ручку и распишитесь в бессмертии, — мужчина мягко помахал листком бумаги.

[14 Июля, 2015, НАСА запечатлело спутник Плутона — Планум]

Как удивительна природа, этот предохранитель цивилизации. Пульсируют ливневые дожди тайфуна на востоке, торчат на морозе остекленные прутья северных деревьев, облизывают жженый песок пустынные колючки на юге, и только на западе, столь ценном для антропологов, природа, со всей своей жестокостью и красотой, не способна удержать человека от его мыслительного процесса. На западе ветер приравнен к буссолю, а время к часам. Слова приручили реальность. Такие свободные в употреблении, они стали спасительной нитью, по которой человечество нашло выход из жесткого лабиринта бытия.
— А что, если я не Галилео? Я не Галилео. Я хочу домой, — произнес человек в красном колпаке.
И мир треснул. Горизонт, до тех пор скругленный, начал потихоньку принимать форму плоскости. Жуткий скрежет прошелся по небу и, словно лопнувшая ткань, оно разошлось, обнажая огромный разрыв. Разбилось до сих пор вращающееся яйцо мироздания, и все его содержимое осветил луч извне, луч темноты.

В зале началась паника. Тени скучивались и рассеивались. То кричали все вместе, то замолкали. Пользуясь неразберихой, Галилео протянул руки вперед, к мужчине в кресле, еще не знал для чего, но этот жест ему подсказало само тело. Руки натолкнулись на что-то прозрачное.
— Стекло? Но откуда здесь стекло?
— А вас еще называют гением, — мужчина в кресле мягко улыбнулся, — посмотрите внимательнее, кого вы видите за стеклом?
— Кто вы, чего вы хотите от меня?
Галилео стоял и не мог пошевелиться.
— Подумайте, подумайте лучше. Загадка для вашего тонкого ума: кого видит человек, смотрящий в зеркало?
— Зеркало? — Галилео одернул руки, — но как же так? Вам мало насилия над моим телом, теперь вы хотите насилия над душой. Кто вы?
— Кто «вы»? Я — это вы, Галилео. А вот кто вы такой — это вопрос. Вы были талантливым, хоть и недальновидным, ученым. Надеялись до смерти защищать свои убеждения. И даже не думали, что «до смерти» это так скоро, — мужчина в кресле мягко подмигнул, — а теперь посмотрите на небо. Нет, чтобы отказаться от жизни, вы отказались от себя самого, Галилео. Вы отказались от себя. Тем лучше, для меня освободилось вакантное местечко.

— Ой-ой-ой, — закричал Галилео, дрожащими руками он ухватил зеркало, и рванул к выходу из помещения, но не тут то было. Груз был слишком тяжелым: ведь кроме стекла он нес зал, мужчину, кресло. Он нес зеркало, прижавшись мягкой щекой к своему отражению. Мелкими шагами, попеременно отдавливая себе ноги, скользя руками по гладкой влажной поверхности покрытого серебряным дождем стекла, тащился Галилео прочь из комнаты. До лестницы. До еще одной лестницы. Ниже. Этаж за этажом. На улицу, к мусорке. Туда, где он намеревался отделаться от зеркала и его обитателей. И через два часа он был на месте.
— Тут твое место, — выпалил он у мусорки, — оставь меня в покое. Оставьте все меня в покое!
— На мусорке, рядом с отбросами? Галилео, ты верно путаешь меня с собой. У меня есть идея получше.
Мужчина в кресле мягко улыбнулся и наклонился вперед, будто в поклоне. Кресло качнулось вслед за ним. Слегка наклонилось и зеркало. Затем мужчина откинулся назад, назад отклонилось и кресло. И зеркало слегка. Затем снова вперед, назад-вперед-назад, с каждым разом увеличивая амплитуду, вперед-назад, вперед-назад, пока вся конструкция не опрокинулась на асфальт. Зеркало грохнуло и разбилось на миллиарды кусочков. Из остатков выползла тень, мягкая словно щека:
— Ну вот мы и снова вместе.
— Оставь меня в покое! Оставь в покое, ты плоское отражение— закричал Галилео.
— Зачем же так орать? Плоское, круглое — какая в сущности разница. Будто это что-то меняет. Ты звал меня, хотел услышать мое мнение, так вот оно: это не имеет значения. Наука, психика, все это лишь слова, фантики, не способные защитить. В отличии от меня. Я смогу тебя защитить. Зря ты не подписал ту бумагу.
— Я существую, а ты нет, я существую, а ты нет, — шептал Галилео
— Но мы с тобой неразличимы. Мы с тобой не можем друг без друга. Посмотри вокруг!
Галилео оглянулся, из каждого осколка зеркала на него смотрели глаза. Мир смотрел на него, ждал его слова. Он увидел инженеров, готовых по первым его словам кроить новые ракеты, увидел математиков, готовых его символами вскрыть фурункул нового научного течения, увидел философов, подстраивающих теорию под мир, в котором теперь суждено жить; и что хуже, все это смотрело на него, с жаждой растащить на символы, молекулы, матемы. Мир ждал его гениальности. Некуда было скрыться от взгляда. Такого прозрачного, читающего все его мысли.
— Я смотрю на тебя, — послышалось из каждого взгляда.
— Нет! Нет! — застонал Галилео и в поисках спасения пополз наверх, на крышу.
— Постой, куда ты? — удивилось отражение. Но Галилео не слушал, он полз и полз. Стеклянная плоскость, в которой отныне он существовал, не содержала вертикального измерения. И чем выше забирался Галилео, тем безопаснее он себя ощущал. На высоте чужой взгляд не доставал его. Он карабкался изо всех сил: избранный президентом Академии Наук, он не остановился и полз дальше, нобелевский приз, дальше, президент государства, дальше, дальше, дальше.

Миновало восемнадцать лет его правления, а Галилео не мог остановиться. Где бы он ни был, всюду его фигура, его интеллектуальный светоч, бредящий просвещением отбрасывал поодаль небольшую тень. Тень ждала своего часа. На какую бы вершину ни забирался Галилео, он знал, что тень ждет его у подножия.
— Господин президент, вы могли бы заниматься чем-то еще? — спросила его однажды молодая журналистка.
— Ну что вы, я могу легко оставить свой пост, когда понадобится — пошутил он. Однако там, глубоко внизу, в ответ на эту шутку ему радостно подмигнули миллиарды глаз.
Это был один из тех дней, когда дождь серебрил окна домов с такой силой, что казалось готов перемешаться с их кристаллической решеткой. Небольшой человек в красном колпаке стоял в пустом зале напротив зеркала и бредил новым миром, миром, в котором ему тоже найдется место.

Рассказать друзьям Share on Facebook
Facebook
Share on VK
VK
Tweet about this on Twitter
Twitter

Еще рассказы