17.

Коробочка. Пролог.

На ее глянцевой коже раздувается пузырь. Совсем небольшой. Затем еще один и еще. Словно мыльные, расползаются они по коже. По-своему красивые, полагают начало совершенно иной жизни, за пределами которой, остается весь несчастный мир, занятый поиском смысла.

Ровно за час до первого пузыря ее окружали лиловые, красные огни на черном пятне пространства. Так горели вещи, так горели люди, и свет этих костров казался ей софитами. Но эти источники света, как и крики, были где-то вдалеке. Почему же ей было страшно? Возможно, потому, что ее тело балансировало на тонком канате, протянутом над черным пятном, над всеми этими огнями и криками. Она очень боялась высоты, хотя и не видела ее.

Но было что-то еще. Канат — не единственная ее тревога. Она идет не сама. К ее голове, рукам и ногам привязаны нитки. Даже ее веки на нитках, а к глазам сзади прикручена палочка. Постепенно крики внизу стихают. Огни становятся ярче: теперь они слепят ее. Рассеянный свет концентрируется на ваге, затем сползает ниже, и тут упирается в одну из ручных нитей. От неожиданности нить сжимается, а потом также внезапно растягивается и рвется. Ее рука, что творится с ее рукой? Словно отделенная от тела, она висит теперь вдоль туловища.

Для зрителей не происходит ничего необычного, у куклы порвалась нитка. Кукольник как ни в чем не бывало управляет коромыслом. Ей самой кажется, что все в порядке, тело по прежнему живое и подвижное, за исключением руки. Как вдруг она чувствует тревогу. В ее теле зарождается огромная змея. Там, где была рука, извивается огромное гладкое существо. Оно питается той же кровью. Сосет кровь из ее плеча и впрыскивает обратно, словно яд. Ей ужасно хочется закричать, но к подбородку привязана нитка. Змея медленно заходится кольцами.

«Ах», — снова пронеслось где-то далеко внизу. И тьма поглотила половину ее мира. Веко, ее веко, обваливается с таким импульсом, словно рухнул потолок, от чего едва не треснул череп. Второй глаз силится рассмотреть что творится, но переносится мешает. Она суетится, обводя зал, канат, ее собственное тело, она старается запомнить как можно больше подробностей. Налюбоваться в последний раз краями дивного платья, на случай если свет померкнет навсегда. Внезапно под обвалившимся веком закружился глаз, завертелся в черепе словно в тазу. В ответ на движения глазного яблока, прилипшая к ее плечу змея обвила ее шею.

После спектакля огни погасли. Ее утащили наверх, подхватили руки кукольника. И сложив пополам, засунули в коробочку. Это был странный момент: ни каната, ни криков, ни огненных глаз смотрящих на нее снизу вверх. Неподвижно, расслабленно, лежала она возле ниток, и по привычке продолжала на них висеть. Мертвая вся, кроме руки и века. И когда коробка, в которой она лежала, загорается, когда на ее глянцевой коже раздувается пузырь, вот-вот готовый лопнуть, ее рука распахивает крышку, а ее глаз оглядывается по сторонам.

[Amedeo Modigliani, Seated Woman in Blue Dress]

Рассказать друзьям Share on Facebook
Facebook
Share on VK
VK
Tweet about this on Twitter
Twitter

Еще рассказы